Эпизод #1
Ночь 10 октября 1181 года

Всеобщее безумие охватило деревню, когда ночное небо и зеленоватый диск луны затмило девятихвостое чудовище. С его явлением небеса так заволокло сгущающейся пеленой непроницаемого дыма, что невозможно было разобрать, где начинается и заканчивается земля. В сплошной мгле не было видно ни приносящих надежды звезд, ни далекого зарева горизонта, стертого решительным угольным штрихом. Только колючие, пылающие жестокостью и ненавистью алые глаза худого, как скелет, монстра.

С дикой и неистовой яростью демонический Лис упивался полученной свободой и ощущением силы в ничем не стесненном теле. Его длинные когтистые лапы сминали дома, как спичечные коробки, извилистые хвосты взбивали, словно сметану, бетон, обрушивая деревья и камни на пытающихся спастись от порухи людей. Его сверхъестественный вой резал слух, вызывая на глазах слезы, и в нем торжествовали смех над слабостью, глумление над никчемностью и хрупкостью тех, кто когда-то смел поработить и запечатать само величие зверя. Алчный блеск хищных глаз становился ярче с каждой новой смертью, с очередным причинением боли и вырванным из гортани предсмертным вскриком.

В спешке испуганные птицы покидали свои когда-то любовно свитые гнезда, но люди не имели крыльев. И как бы они не хотели — не могли исчезнуть, лишь раствориться в пыльной суете и постараться выжить в вихрях господствующего хаоса.

***

Акеми немигающе смотрела на бледную женскую руку, к которой с жадностью пиявки полз по траве огонь. Обломки серого гранита с желтыми узорами, до недавнего времени имитирующими солнце, прижали собой мертвое тело. Невзрачный лоскут домашнего зеленого платья, торчащий из-под разрушенной черепицы, был перепачкан кровью и грязью, словно его носила какая-то неряха, а не ее добродетельная и уважающая порядок мать. С каждым новым сотрясанием земли под ногами шевелились и росли толстые слои гари и пыли, а щедро усыпанный пожухлой травой и увядающей листвой дерн покрывался крошевом и осколками. Прилегающие дома уже горели высокими погребальными кострами, вскоре и это простое жилище, в котором находила приют их семья, станет пеплом без прошлого.

Повсюду велась невообразимая суматоха: уцелевшие носились со своими убогими пожитками, расталкивали толпу, чтобы первыми вырваться из деревни, тряслись над детьми и волокли их силком, потому что ужас заставлял маленькие сердца напряженно замирать и судорожно вцепляться за родительскую одежду. Время от времени с соколиной скоростью проносились шиноби, стягиваясь к эпицентру обостряющегося сражения. Казалось, девятихвостому демону все было нипочем: его бешено метающиеся хвосты стегали неистовыми хлесткими ударами, с каждым разом причиняя все больше ущерба Конохе. Запах крови и сожженной плоти лавировал по улицам, словно подхваченная речным течением веточка сливы. Этот тошнотворный смрад вызывал сухость и раздражение в гортани тех, кто не привык к близости смерти.

Акеми не было чуждо дыхание тлена и потери, но тихие слезы впервые потекли из ее стеклянных глаз, выжигая в памяти каждую деталь этого бездушного и несправедливого по своей сути несчастья. Она не помнила, сколько минут или часов провела неподвижно перед руинами дома, глядя как пламя пожирает тело матери, пока требовательный детский крик все же не прорвался сквозь покров охватившего ее отчаяния. Вздрогнув, будто ее окатили ледяной водой, она опустила взгляд и обнаружила на своих руках сверток с пятимесячным ребенком. Эта крохотная девочка, у которой еще даже не прорезались зубы, неистово кричала и размахивала кулачками, требуя к себе внимания. В ее пронзительном голосе содержалось столько взывающих к совести нот, что ни одно заскорузлое существо не могло остаться глухо к этому призыву. Неумеючи, дрожащими руками Акеми прижала к себе Хоши, покачивая ее, словно жалкое успокоение могло сработать в атмосфере беспрестанных взрывов и криков.

Желавшая задушить мгновения боли память стала возвращать утраченные фрагменты. Вот: они с матерью сидят за столом, обсуждая скорый уход Акеми на задание, пока глава семейства, погрузившись в сон, отдыхает после работы. Их плавно шедший разговор неожиданно прекращается, когда окрестности охватывают волнения и за окнами начинают маячить люди, возбуждая необъяснимую панику и гомон. Мать немедленно достает из кроватки и передает Акеми сестру, велит старшей дочери растолкать отца, а сама бросается на второй этаж за какими-то нужными вещами. С неодобрением глядя ей вслед, словно предчувствуя непоправимое, Акеми исполняет просьбу и выводит всех на улицу ровно в тот момент, когда на их дом обрушивается массивный валун. Хлипкие стены трескаются и разрушаются, осыпаясь градом стекла и камней. Мир перестает иметь опору; внутри леденеет пустота.

— Тшшш, — бессмысленный шепот пытается утешить не то маленькую Хоши, не то саму Акеми.

Наконец она нашла в себе силы посмотреть на отца, что с отсутствующим лицом стоял на коленях перед свежей насыпью. Глубокий шок пронизывал его тело, словно ему в позвоночник воткнули негнущийся металлический штырь. Его обессиленные руки лежали на земле, ладонями устремляясь к небу; пальца сводило судорогой. Рот, будто у выброшенной из воды рыбы, открывался и закрывался, но слова остались запертыми в груди.

— Папа? — сиплым от дрожи голосом позвала Акеми.

Соль от слез облепила ее язык.

— Папа! — снова сказала она, уже увереннее, но тот, поглощенный утратой, не обращал на нее внимания.

Акеми не могла заставить себя смотреть на то, как огонь обугливает материнскую руку. Уткнув взгляд в землю, она подошла к Исаме и ткнула его в плечо, однако реакции не последовало. Следующий толчок вновь не возымел эффекта. Тогда она нанесла удар такой силы, что его повалило вперед, и мужчина закашлялся, отплевываясь от грязи и сажи.

— Что ты творишь?! — закричал он, сотрясаясь от слез.

— Мы должны уйти, пока Хоши не задохнулась от дыма, — рассудительно сказала она.

— Уходите, — упадническим голосом отозвался отец. — Я не могу бросить ее.

Эти слова стальными когтями растерзали сердце Акеми на части. Теперь она стала чувствовать, что предает мать во второй раз: сначала не уберегла ее от безрассудного поступка, а теперь, не успев оплакать, должна оставить могилу, чтобы спасти Хоши.

— Вставай же, отец! — настойчиво и горячо вновь просила она. — Как же мы пойдем без тебя?

Влажный кашель раздался у ее уха — то девочке становилось тяжелее дышать. Возымевшее власть над Исамой горе сделало его глухим к мольбам и просьбам. Комок обиды, злости и непонимания душил Акеми изнутри, да только никакими увещеваниями было невозможно изменить мнение отца.

— Значит, так ты решил, — ее собственные слезы к тому моменту высохли, и она с холодной жестокостью взирала на него сверху. — Пусть тебе безразличны мои слова, однако подумай о Хоши, которую ты оставишь не только без матери, но и без отца.

Бросив последние слова ему в спину, Акеми устремилась прочь, к защитным куполам, которые возводили шиноби, чтобы уберечь детей. Душа ее не находила покоя, раскачиваясь безостановочно, как вечный маятник. Ребенок внутри нее желал кричать, срывая голос; грызть подушку, изливая всю боль; найти теплый приют в чужих объятиях, чтобы ей позволили пережить утрату… но она не имела на это права. Отец оставил их, поддавшись искушению слабости. А она не могла. Ее руки бережно держали новую жизнь. И для этой жизни она должна быть сильной.

Отредактировано Миура Акеми (2026-10-15 21:49:19)